Ирина Матысяк: Добрый день, дорогие друзья, в эфире программа «Полилог», я ее ведущая Ирина Матысяк. Сегодня у нас в гостях народный артист России Даниил Крамер. Любовь к музыке – это с детства?

Даниил Крамер: Музыку я любил всегда и до смерти любить буду, а вот процесс работы над музыкой не всегда вызывает удовольствие, иногда приходится просто стиснуть зубы и потерпеть, заставит себя поработать, особенно это нелегко, когда ты ребенок, самосознание еще не взрослое. Но утешает результат – если ты поработал, иногда поныл, поплакал, мама поутешала, потом ты видишь, как здорово, красиво получилось, и это дает силы работать над следующей пьесой, над следующей программой. Но любовь с детства.

Ирина Матысяк: Ваши родители не музыканты.

Даниил Крамер: Мама до войны была прекрасной пианисткой, но война все испортила, и мама вместо продолжения учебы была эвакуирована в Ташкент и там 6 лет просто пыталась не умереть с голода, а так в 7 лет она уже давала концерты, была очень талантливая пианистка, так что все-таки свой талант я получил от мамы.

Ирина Матысяк: Исходя из каких побуждений Вас отдали учиться в музыкальную школу?

Даниил Крамер: Мама сказала, я этого не помню, что где-то к трем годам я бегал от нашего домашнего радиоприемника, он висел на стенке, советская радиоточка, и пытался пальцем подбирать, что я там слышу. Она увидела, что я упорно этим занимаюсь, и услышала, что вроде получается, и вызвала флейтиста, а почему флейтиста – просто была с ним знакома. Он пришел через месяц, сказал: «Я его выучил нотам, он выучил нотный стан, все слышит, дальше либо на флейте учить, либо выбирайте инструмент». Мама выбрала для меня тот инструмент, который она знала, но если бы я восстал и сказал, что не хочу фортепиано – значит не было бы фортепиано, но я не восстал, мне всегда нравились красивые аккорды, нравилось, как звучит, у нас дома было очень хорошее пианино.

Ирина Матысяк: Фортепиано, на мой взгляд не профессионала, более самодостаточный инструмент, чем флейта.

Даниил Крамер: Гитара тоже самодостаточный инструмент.

Ирина Матысяк: Я была на концерте одного японского гитариста и могу сказать, что один гитарист на сцене и полное Зарядье – это было очень тяжело. Вы учились в музыкальной школе, потом была специальная музыкальная школа, Вам нравилось учиться? Обычно детям хочется побегать, поиграть.

Даниил Крамер: Надо учесть специфику того места, где я начинал учиться, город Харьков, это была обычная школа, 1960-е годы, а я пошел с 6 лет в первый класс, потому что детский садик, в который я ходил, был такой, что я первые 2 года в школе вообще не знал, что мне делать, поскольку я и так все знал: знал всю математику, начальный английский. Это был обычный детский советский сад, но меня выпустили оттуда образованным ребенком, я уже спокойно читал всю библиотеку приключений к 6 годам. Но вопрос был в том, что Украина тех лет была очень антисемитским местом, и мне было очень тяжело учиться, время от времени на меня обрушивалась вообще ничем не спровоцированная агрессия по поводу пархатого жида, каким я был в те годы в моей школе. Однажды дошло до того, что меня так начали бить, что я решил, что сейчас меня убьют, и начал, как загнанный волчонок, драться, кому-то сломал руку, мне сломали нос. На следующий день сообщили, что меня надо отправлять в колонию для несовершеннолетних, потому что я социально опасный элемент. Мне мама никогда не говорила, что она сделала, это только мои подозрения, что она поступила, как профессор Преображенский, позвонила и сказала: «Операция отменяется», – потому что еще через день-два вдруг выяснилось, что вроде как я не виноват, меня не надо в колонию.

Но когда я перешел в специальную школу, а маме все мои преподаватели в обычной детской музыкальной школе говорили, что надо отправлять в спецшколу, он способный, это был совсем другой мир. Там не только не напоминали про мою пятую графу в советском паспорте, там вообще было все равно, единственный критерий – как ты играешь, ты классный музыкант или нет, других критериев я не припомню. Наконец я получил друзей, получил класс, это были счастливые годы, но это были годы суровой учебы. У пианиста есть своя специфика, мне нельзя ничего делать со своими пальцами, и если я нарушал запрет, это грозило немедленным наказанием, причем наказывали не мама и папа, а жизнь. Я очень любил волейбол, нарушил запрет 1 сентября, мы устроили в школе чемпионат, и выбил палец, полтора месяца не мог играть, а у меня выпускной класс. Футбол тоже нельзя, были вещи, которые можно – велоспорт разрешили, плавание, бег, я получил три разряда в школе, это вопрос того, как родители распределяли мое время. Времени на все хватало, я занимался, был одним из лучших учеников у себя в школе, в 14 лет я стал лауреатом, получил первое место, и еще занимался композицией, три разряда получил, причем как только я получал разряд, мама меня забирала и отправляла в следующий вид спорта, чтобы я ни в коем случае не специализировался на данном виде. И еще успевал с девочками потанцевать, имел полноценное детство.

Ирина Матысяк: Говорят, что чем больше у тебя занятий, тем больше времени получается в сутках.

Даниил Крамер: Меня хорошо учили, мои преподаватели никогда не говорили – играй 6 часов в день. Они мне говорили – вот твое задание, сделаешь его, и ты свободен. Сделаешь за 20 минут – молодец, сделаешь за 20 часов – извини.

Ирина Матысяк: Человек должен разучить, играть так, чтобы не смотреть в ноты.

Даниил Крамер: Это называется пальцевая память. Ваша память рождает сейчас слова, которыми Вы разговариваете, Вы даже этого не замечаете, но так работает Ваша память. У музыканта тот же самый процесс, только с нотами, моя память рождает музыкальные фразы, пассажи, запомненный текст, но я, тем не менее, люблю играть по нотам, потому что на сцене бывают стрессовые ситуации, вдруг ты что-то забыл, и все, как ступор. Я очень не люблю эти моменты, поэтому с некоторых пор играю на сцене по нотам, просто потому что не хочу об этом думать, я на память учу очень быстро, но шок бывает в любом случае.

Ирина Матысяк: Талантливые и профессиональные музыканты могут сыграть практически все на память.

Даниил Крамер: Для нас это язык, мы просто так разговариваем.

Ирина Матысяк: Просто разучить и запомнить какую-то партию – это все-таки ремесло.

Даниил Крамер: Если я Вам дам запомнить набор из 105 букв, Вы его будете долго запоминать, а если эти 105 букв я объединю в смысловую фразу, смысл которой Вы поймете сразу, Вам почти не нужно запоминать, именно в этом секрет. Я недаром сказал, мы так разговариваем, пока мы дети, мы учим просто текст, но чем взрослее мы становимся, тем больше мы это текст понимаем и понимаем его смысл, начинаем о нем думать, как о языке, и тогда процесс заучивания – это совершенно другой процесс. Мы уже понимаем, что тут просто такая смена гармонии, ее не надо учить, ее надо понять, а тут вот такой пассаж, он состоит из таких-то частей, и если ты понял, из каких частей он состоит, уже учить не надо, просто понимаешь, как это делается.

Ирина Матысяк: Исполнение джазовых композиций предполагает импровизацию, там не просто фраза «я пошел гулять», а «я пошел гулять весело».

Даниил Крамер: Мы начали говорить о любви, так вот то, о чем Вы говорите, это еще вопрос любви. Когда тебе нравится эта музыка, когда ты ее любишь, ее практически не приходится запоминать, она в голове, и иногда от нее приходится избавляться, потому что она врезается тебе в мозг, и ты уже не можешь от нее избавиться.

Но импровизация – это тоже язык. Я приведу пример, который привожу своим ученикам. Я сейчас нормально разговариваю человеческими словами, Вы все понимаете, я не меняю ничего в своей речи, не меняю голос, интонацию, не меняю выражение лица, и очень убедительно скажу, что оно, конечно, ежели, хотя опять однако все-таки, где-то, пожалуй, весьма, и даже очень, но не всегда, а только в пятницу вечером, и то, если слева. Итак, я сказал полную абракадабру, которая состоит из вполне осмысленных слов, которые я хорошо произнес, правильным голосом, без акцента. Импровизация – это когда мы смыслово разговариваем, предметно, иллюстративно, сюрреалистически, реалистически, но это имеет смысл, предмет, который вы понимаете то ли мозгом, то ли душой, то ли и тем, и тем вместе взятым. Мы так учимся, в музыке есть слова, свои сочетания. Вы сказали: «Я пошел гулять», – мы выучим слово «пошел», слово «гулять», слово «я», а уже соединить их Вы должны сами, поняв их смысл, но для этого надо сначала выучить эти три слова.

Ирина Матысяк: А в музыке слова – это ноты, или аккорды, или сочетание?

Даниил Крамер: Все вместе, а в речи слова – это интонация, движение языком отдельно, работа связок? Это все вместе на основе того, что мы научились правильно работать языком. Мы даже не замечаем, как при букве Р у нас язык прикладывается к зубам, а детей учим, как правильно говорить букву Р.

Ирина Матысяк: Вы начинали, как музыкант академической классической музыки, это Бетховен, Рахманинов, Чайковский. Как случился джаз, ведь в то время с джазом было непросто?

Даниил Крамер: Я познакомился со словом джаз в первой половине 1970-х, мне было 12-13 лет, я регулярно ходил в фирму «Мелодия», она была в центре города, и моя школа была недалеко, я регулярно туда захаживал просто посмотреть пластинки. У меня была огромная коллекция классических пластинок, причем необязательно фортепиано – оперы, балет. Профессиональное образование включает огромный слуховой багаж, который я должен был иметь. И я просто однажды туда зашел, смотрю, написано – джаз-оркестр, я запомнил эту пластинку, это был японский джазовый оркестр Sharps and flats, дирижер Нобуо Хара, тогда был очень модный оркестр Пола Мориа, и копии были по всему миру, это была японская копия. Я купил эту пластинку, а на ней же написано, что это джаз, послушал, мне не очень понравилось.

Ирина Матысяк: Я бы не сказала, что Поль Мориа – это джаз.

Даниил Крамер: Он и не джаз, но тогда, в советское время, написали джаз-оркестр.

Ирина Матысяк: Советские люди верили печатному слову.

Даниил Крамер: Там написали, что это джаз, я послушал, пожал плечами – миленькая эстрада, не Моцарт и не Бетховен. Многие даже взрослые люди совершают ошибку, составляют себе о чем-то мнение с первого раза, вот и я составил себе мнение о джазе, что это не мое. Я уже был в десятом или одиннадцатом классе, когда меня затащили в харьковский подвальчик, где играли домашние джазовые музыканты. Я тогда не знал, что это своеобразные герои, потому что они сквозь брежневские глушилки пробивались к передачам Уиллиса Коновера на «Голосе Америки», где транслировали джаз, пытались понять, как это играть, что это такое. А я услышал это домашнее, громкое, иногда фальшивое музицирование, пожал плечами и сказал – все, хватит, слово джаз для меня больше не существует.

Потом я приехал в Москву, поступил в Гнесинку, и у меня сходу завязался роман с красивой девочкой, она знала джаз, любила джаз, и мы с ней часто бегали на разные концерты, спектакли, театры. Однажды она мне сказала: «Пойдем на джаз», – я скривился, говорю: «Пойдем куда-нибудь в другое место, зачем тебе эта гадость?» Но женщина сказала хочу, я развел руками, решил, что мне нетрудно для своей девочки пару часов поскучать. Это было на Калининском проспекте, сейчас это Новый Арбат, киноконцертный зал «Октябрь», и там играл Чижик. Сказать, что меня мешком по голове ударили, не сказать ничего, Чижик меня влюбил в эту музыку.

Так получилось, что когда я начинал учиться, мне не дали общежития, не хватило для меня места, на Полежаевской общежитие института и училища Гнесиных, мы его называли гроб с музыкой. До этого я просто снимал угол в четырехкомнатной квартире в Чертаново у бедной семьи, очень далеко, у меня не было инструмента, и мне было очень тяжко на первом курсе. И наконец в конце первого курса мне дали место в общежитии, а там у кучи ребят уже были джазовые записи, магнитофоны, и я начал понимать, что я ничего не понял. Вот так я пришел к джазу, нашел Чижика и пришел к нему, он начал мне помогать. Я получил у него шесть уроков за свою жизнь, я бы даже не назвал это уроками, он не учил меня технологии. На нашем первом уроке он сказал: «Сегодня ты будешь постигать время», – сыграл мне много раз подряд блюз, чтобы я привык, сказал: «Сейчас мы пойдем на кухню, ты будешь резать бутерброды, рассказывать мне анекдоты, кипятить чайник, готовить нам закуску и одновременно стучать по столу, когда будет раз, только не считай, здесь чувствуй». Как это чувствуй, я привык, что надо все посчитать, а он мне не давал, забалтывал, заставлял резать колбасу, намазывать хлеб маслом, одновременно разговаривать, и вдруг раздается стук, это Чижик: «А ты раз пропустил».

Ирина Матысяк: Это именно джазовая вещь, когда не нужно считать?

Даниил Крамер: Надо чувствовать время, ты не всегда просчитаешь. Что ты будешь делать, когда у тебя в голове музыка, а счет мешает ее чувствовать? Суть профессионала в том, чтобы довести профессионализм до такого уровня, чтобы его уже не было. Вы профессионально разговариваете на русском языке, Вы даже не думаете об этом.

Ирина Матысяк: Иногда думаю.

Даниил Крамер: Когда думаете, это какая-то особенная мысль. Я тоже иногда думаю, какую бы мне сейчас гармонию сыграть, это абсолютно одинаковая схема, но Вы же в основном разговариваете автоматически, на уровне подсознания, у Вас рождается мысль, и за мельчайшую долю секунды до того, как Вы ее скажете, Вы еще не знаете, что ее скажете и как скажете.

Ирина Матысяк: В психологии это называется подсознательные знания.

Даниил Крамер: Профессионализм музыканта доводится, если он действительно хороший профессионал, до того уровня, когда мы не думаем, какую ноту нажать, как ее нажать, каким пальцем, мы думаем только о генеральных вещах – хочу громче здесь, нет, что-то я громковато, надо бы потише, хочу внезапное piano, причем еще секунду назад я не знаю, что я хочу это внезапное piano. Ой, у меня такая фраза получилась, надо ее повторить, а я уже автоматом ее запомнил, потому что меня учили запоминать, как разведчика учат запоминать то, что на столе лежит, тренируют. Мы учились писать диктанты на количество повторенных раз, и сейчас я своих учеников учу писать диктанты с первого раза, потому что когда импровизатор что-то сыграл, у него нет второго раза, чтобы запомнить собственную удачную фразу, он должен сразу понять, что я сделал. Когда профессионализм доводится до уровня языка, если Бог нам дал такой дар, тогда мы можем становиться Львами Толстыми, Достоевскими.

Ирина Матысяк: Как произошел переход от классической музыки, в джазе ведь рука по-другому, сложно переходить?

Даниил Крамер: Сложно не поэтому, в джазе совершенно другой тип акцентировок, существуют так называемые пропадающие ноты, другой тип ритма, другой тип фразировки, все другое в этом плане. Мы можем сравнивать менталитет русского и менталитет английского языка. Если я скажу «я имею вам сказать», вы решите, что я из Одессы, но по-английски это норма, I have to tell you, это разные менталитеты языков. Язык классики и язык джаза имеют разные менталитеты, это одни и те же ноты, гармонии строятся по одному и тому же принципу, но звучат по-разному, играются по-разному, аккордовый баланс разный, тип мелодии разный, акцентировка разная.

Ирина Матысяк: Вы играете и то, и другое.

Даниил Крамер: У Вас есть проблема перейти с одного языка на другой язык? У меня нет, и вспомните, как писал Толстой, у него полглавы на французском, полглавы на русском, он так слышит, ему так удобнее.

Ирина Матысяк: С этим рождаются или это приобретенный навык?

Даниил Крамер: У меня приобретенный. Некоторые рождаются, я не вундеркинд.

Ирина Матысяк: Много людей рождаются с таким навыком?

Даниил Крамер: В Америке десятками тысяч. Итальянцы прирожденные музыканты, грузины прирожденные музыканты, не все, но если мы будем сравнивать в среднем, то количество великолепных классических голосов в Италии огромное, такого количества в Швейцарии нет, и в Греции такого нет, не поют они, как итальянцы. У грузин свой тип голоса, совершенно не похож на итальянский, и у них природное слушание полифонии, грузинская многоголосная полифония. Частично это в генах, это всасывается с молоком матери. А у меня любовь, мне так понравился джаз, что я себе сказал – я просто это хочу. Почему я музыкант поздней карьеры? Я потратил много времени на самостоятельный переход, закончил как классический, а потом годами продолжал играть то классические, то регтаймы, но дома упорно занимался, чтобы овладеть технологией джаза, это было очень долго. У меня не было учителей, я все постигал сам, за всю свою жизнь шесть уроков у Чижика и два у Михаила Исакова, это весь мой ученический багаж.

Ирина Матысяк: Вы закончили Гнесинку в 1983 году и сразу же начали преподавать. Откуда это желание поделиться?

Даниил Крамер: На самом деле было не совсем так, подлинная история состоит в том, что я оказался в советские времена плохим комсомольцем и ужасным стукачом, который отказывался стучать. По этому поводу возникли трения, я оказался непокорным студентом, не желающим поддаваться наказаниям. Одно из наказаний было, что меня лишили поездки на Всесоюзный конкурс джазовых импровизаторов, я уже к тому времени начал заниматься, на базе Вильнюсской консерватории проводился ежегодный конкурс, а мне в деканате сказали: «Ты не заслужил», – но сказали не сразу, мне позвонили из Вильнюса: «Так вы едете или нет?» Я ни сном ни духом. «Мы вам выслали приглашение на конкурс, осталось 3 недели, от вас нет ответа. Билет купили, заказывать гостиницу, Вы едете или нет?» Оказалось, что деканат скрыл от меня приглашение, и поскольку я был непокорный студент, я сделал очень неправильно – купил билет и самостоятельно поехал на конкурс. Ни одна академия такого не прощает ни в одной стране, потому что пока ты учишься в академии, академия за тебя отвечает, и ты не можешь поехать на какое-то официальное мероприятие без разрешения академии, это хоть Америка, хоть Англия, хоть СССР, правила одинаковые во всех высших учебных заведениях. Но я поехал, я рисковал исключением из института. Меня спасло только одно, что я взял первую премию, и когда я вернулся, только из-за того, что я взял первую премию, меня не исключили.

Теперь я возвращаюсь к тому, почему педагогика, наказание пошло уже на конец пятого курса. Сначала меня пытались завалить на дипломе, не вышло, я хорошо защитился, а потом было распределение, и меня, уже лауреата к тому времени, хотели распределить в город Чайковский Пермской области в детскую музыкальную школу заведующим эстрадным отделением, в которой, как оказалось, никакого эстрадного отделения не было. Я пытался сделать распределение в Москве, к тому времени был уже женат, но деканат аннулировал все мои распределения. И получилось так, что меня спасли 5-6 секунд в моей жизни. Я шел в горести и печали, но я знал, что не подпишу распределение, тогда был закон о тунеядстве, мне про него напомнили: не подпишешь – у тебя не будет никакой работы, и закон о тунеядстве почитай, пожалуйста, тебя ждет тюрьма. Я не знал, верить этому или нет, мне просто так сказали. Пошел выпить кофе в буфет, иду, а навстречу Михаил Ильич Ковалевский, тогдашний заведующий джазовым отделением на Ордынке, это был тогда филиал училища Гнесиных. К тому времени для своей практики я помогал джазовым вокалистам, учился аккомпанировать, смотрел на джазовые аккорды, просто помогал, потому что я хотел этим заниматься. И он мне кричит: «Даня, ты мне нужен, куда ты пропал? У меня экзамены скоро, мне нужно, чтобы ты репетировал с вокалистами, гитаристами. – Михаил Ильич, увы, мне сейчас не до этого, у меня беда, распределение, мне надо завтра или послезавтра его подписывать, а я его не подпишу. – Ты чего молчал?» – пару слов прибавил, кто я такой, просто взял меня за руку, повел в кабинет директора, через 20 минут я был с бумагами по распределению в училище Гнесиных. А я еще наглый был, говорю: «Я концертмейстером не пойду, я буду помогать, буду везде играть, но вы меня оформите педагогом, чтобы у меня сразу пошел педагогический стаж, и дайте мне учеников». Он мне сказал: «Хорошо, полную ставку сразу не дам, но для стажа тебе достаточно полставки», – и он меня оформил на полставки в училище, я год честнейшим образом отбарабанил концертмейстером, все свои обещания выполнил, но у меня сразу пошел педагогический стаж, и мне понравилось. Когда я видел, что мои ученики играют хуже меня, а джаз знают лучше, я им предлагал – давай я тебя буду учить играть, потому что я пианист лучше, чем ты, а ты будешь учить меня джазу, потому что ты джазмен лучше, чем я. Вот такие у нас были своеобразные отношения с некоторыми учениками.

Ирина Матысяк: 1983 год, 40 лет прошло.

Даниил Крамер: На самом деле больше, потому что до этого у меня была педпрактика. Мой первый ученик появился в 1979 году, потому что раньше меня учили учить, институт Гнесиных назывался музыкально-педагогический институт, я до сих пор не знаю, осталась ли там педагогика, и мои первые ученики – сидела моя учительница по педпрактике позади меня со снисходительной улыбкой смотрела, как я пытаюсь объяснить детям, что нужно делать, но меня учили.

Ирина Матысяк: Ученики тогда и сейчас разные?

Даниил Крамер: Я бы так не делил, ученики всегда разные, в один и тот же год придут к тебе 5-6, и не будет одинаковых, 50-60 – не будет одинаковых. По уровню дара год на год не приходится, то хуже, то лучше. То, что я скажу, может быть и неправильным, но громадный генетический отток, который мы испытали, начиная с 1973-1980-х годов, наверное, любую другую нацию просто убил бы. Не так уж нас и много, как оказывается, мы не бесконечны, и помимо удара генетическим оттоком, и он продолжается, по нам нанесли, начиная с конца 1980-х, особенно с 1990-х, страшный удар изменением образования, изменением менталитета образования, изменением сути образования. Я всегда называл это диверсией, и сейчас я убежден, что это диверсия против нас, очень умных людей. Было перестроение общества, культуры, в том числе масс-культуры. Если мы сравним масс-культуру 1960-1970-х и масс-культуру 1990-х с «Ласковым маем», чистой воды зомби.

Ирина Матысяк: Почему людям стала нравиться трехаккордовая музыка?

Даниил Крамер: Она всегда нравилась, весь вопрос в схеме построения жизни, как обычной, так и культурной. Всегда была музыка таверн, примитивная музыка, всегда была музыка более высоких имущественных и социальных слоев, и она отличалась от музыки таверн. Вопрос в построении пирамиды, вот она, музыка таверн, середина, общий гумус и вершина, на которой находятся Моцарт, Бетховен, Бах, и без музыки таверн они бы не жили. Посмотрите на творчество Моцарта, там бешеное количество народных немецких мелодий, и частично он получал их там, от фальшивящих скрипачей, но мелодия красивая. А в 1990-е с этой пирамидой и по сегодняшний день начала увеличиваться площадь музыки таверн, и тогда что происходит с серединой и с вершиной? Они опускаются. Это и есть тот самый процесс, который мы называем процессом примитивизации человека, этот процесс очень выгоден. На Первом канале была такая передача «Три аккорда», рейтинги зашкаливают.

Ирина Матысяк: Она не настолько плоскостная, это проба одного мастера в другом амплуа.

Даниил Крамер: Я один раз попробовал посмотреть, выдержал минуты три и вырубил. Человек – это продукт всего, что его окружает, в том числе человек – это продукт всей культурной среды, которая его окружает. Бывают исключения из правил, когда в семье пьяниц и воров рождается ребенок, который вырастает ненавидящим пьянство и воровство, но это исключение из правил определяется тем, что лично я называю природной предрасположенностью. А так мы – это то, что мы едим, то, что мы читаем, то, что мы слушаем, и то, как нас воспитали. Кстати, часть диверсии, которая против нас была применена, заключается в том, что нам сказали, что школа не должна воспитывать. И когда учителей назвали продавцами образовательных услуг, это была еще одна страшная вещь, учитель перестал быть учителем, а ученик перестал быть учеником, один стал потребителем услуги, а второй стал продавцом услуги. Вы когда в магазин приходите, ждете, что продавец за вас жизнь отдаст, будет переживать за вас, что он превратится в ваших родителей? Продавец вам дежурно улыбается, его задача продать товар и сделать так, чтобы вы пришли еще и потратили здесь свои деньги, а не у конкурента. Расчеловечивание профессии учителя было чудовищным ударом по образованию, как и образование тестовой системы на экзаменах, я не знаю ничего хуже, и могу сказать, что я, народный артист, академик, лауреат международных премий, ЕГЭ не сдам.

Ирина Матысяк: Спасибо огромное, с нами был Даниил Крамер, всего вам доброго, дорогие друзья.