Виктория Данильченко:

Здравствуйте, уважаемые слушатели канала Мediametrics. В эфире Виктория Данильченко и программа «Мужской вопрос». В нашей программе мы обсуждаем историю успеха мужчин, которые пришли к своей профессии и достигли в них больших результатов из различных областей их деятельности. Сегодня ко мне в гости пришел человек, который шел к своей профессии мечты достаточно тернистым путем, не так все гладко складывалось в его профессиональной судьбе. Максим Лазарев – бакалавр и магистр психологии, клинический психолог, схемотерапевт, когнитивно-поведенческий терапевт, преподаватель, полноправный член международного общества схемотерапии, член федерации психологов, международного общества схемотерапии, член федерации психологов образования России.

Так как я очень много лет работают адвокатом, за всю свою длительную практику стала уже таким психологом, что уже лица людей считываю на раз-два, но я никогда в жизни не припишу себе вторую специальность психология по той простой причине, что для меня профессионал – это профессионал, кто-то может хорошо готовить, но он не повар. Как Вы пришли в эту профессию, чем она Вас привлекла? Вы сменили достаточно большое количество деятельности и остались все-таки в профессии психолога. 

Максим Лазарев:

По поводу профессионалов, на днях смотрел новый фильм «Огонь» с Хабенским, и там было прекрасно показано, что он может успокоить людей от панических настроений, он прекрасный житейский психолог, так же, как и многие из нас – таксисты, официанты, юристы, учителя – могут быть замечательными житейскими психологами. Но есть профессиональная деятельность, профессиональные знания, и можно сказать, что я по-настоящему психологию люблю.

В психологию, как и многие психологи, я пришел со своими проблемами, чтобы их разрешить, понять, откуда они взялись. Огромное количество идут в психологи в связи с этим, есть внутренние неразрешенные трудности, и здорово, если потом эти психологи понимают, что помимо учебы неплохо было бы и психотерапию пройти, на консультирование походить. В детстве у меня даже семейная кличка была Миротворец, потому что я разрешал дома семейные проблемы, это не здорово, потому что это ответственность взрослых людей. И уже в довольно бурный подростковый период я совершенно не хотел учиться, я хотел зарабатывать деньги и учился в техникуме достаточно посредственно. Семестр я проучился на факультете психологии в непонятном коммерческом институте, потом ушел, стал работать, и спустя несколько лет я понял, что без смыслов в этой жизни очень сложно существовать, одни деньги не принесут ничего хорошего. Случился духовный, психологический кризис, я уехал из страны на полгода, потом вернулся и уже тогда стал осознанно выбирать вуз, параллельно читал классику психологии, пытаясь понять, что со мной происходит. Я выбрал очень хороший факультет, где преподавали действительно звезды психологии, и если это на тот момент была заочная влюбленность в психологию, то первые годы обучения как первые годы семейные, я начал по-настоящему узнавать ее и любить. И это было сложно, было бы странно, если бы это происходило по-другому, потому что многие профессора говорили о том, что психология не обязана быть интересной. Сейчас нам транслируют, что быстренько в Инстаграме почитаешь какую-то статью, все узнаешь, все поймешь, но на самом деле она может быть и скучной, и трудной. Но правда в том, что любой предмет – психология ощущения и восприятия, трудовая психология – был мне интересен, а все, что было связано с практикой – консультирование, тренинги, вообще мне спать не давало, то есть я был настолько воодушевлен в процессе обучения. Я тогда сдал квартиру, переехал к родителям, чтобы мне не нужно было первые два-три года нигде работать, а я мог только посвящать время обучению. И с 10 утра до 9-10 вечера я проводил время либо на учебе, либо на конференциях, либо за книгами, и это дало очень серьезную базу. Потом уже, курса с третьего, я начал работать, потому что сложно заниматься чем-то одним, я поработал и в воспитательной деятельности, и в государственных организациях на административных должностях, это был выход за пределы системы. И я понял, что психология – это то, чем я хочу заниматься по-настоящему. Я отказался от всего и начал заниматься только деятельностью, связанной с психологией.

Виктория Данильченко:

Вы разработали в России, Республике Беларусь, Украине, Грузии различные программы по психологии для специалистов и психологов, это уже психология общения, то есть это разные составляющие, концепты. Чем Ваша программа для различных стран отличается от тех программ, которые на сегодняшний момент уже существуют, и их достаточно много?

Максим Лазарев:

Это не единственная программа, а целый ряд программ, и это были обучения и студентов в вузах, и психологов, уже состоявшихся специалистов, и совершенно не психологов. Есть довольно стандартные дисциплины, как введение в психологию, социальная психология, но были довольно интересные вещи, связанные с психологией религии, психологией общения. И я не могу сказать, что внутрянка этой программы сильно отличается от того, что есть. Я в первую очередь за подачу, и мне интереснее преподавать не психологам, для меня главное донести простым человеческим языком, потому что психология – наука довольно сложная, там очень много противоречий, где-то нужно закапываться очень глубоко, чтобы понять, как здесь обстоят дела, разные взгляды на одну и ту же проблему существуют. Моя задача – простым языком донести сложные вещи. И второй момент про диалог с человеком, потому что сейчас нет закрытых знаний, мы можем зайти в интернет, в любую библиотеку, если есть языки в обойме, мы можем читать все, что хотим. Но понять, что человеку на самом деле нужно, если хотите услышать его запрос и направить его в нужную сторону – вот одна из задач.

Виктория Данильченко:

У Вас есть программа, связанная с психологией подростков. В своей работе я процентов на 95 занимаюсь подростковыми ситуациями, я 10 лет вела программу по делам несовершеннолетних, и когда стартовала эта программа, то мы брали реальные дела, была реальная история жизни. И в своей профессии я занимаюсь тем, что веду семейные дела, в основном это дети, и так или иначе тебе с этими детьми приходится коммуницировать, кого-то я могу допросить в суде, кого-то я уже чувствую, что даже близко туда не подведу. Это не значит, что я являюсь профессионалом в психологии, я ее касаюсь, но не погружаюсь. Знаю очень хорошего, серьезного специалиста, которая много лет своей врачебной жизни посвятила подростковому суициду, это тяжелые вещи. В Вашей программе, посвященной несовершеннолетним, проблемы с детьми каким-то образом разрешаются или что-то в этом есть оригинальное, чего не касается другой специалист?

Максим Лазарев:

Программа называется «Ладья», делал ее не я, это целая коллаборация психологов, педагогов, социальных работников, медиков, специалистов по зависимостям. Это программа первичной профилактики рискованного поведения. И когда я прошел обучение по этой программе, начал уже использовать ее в своей работе, это был переворот внутри меня, потому что я впервые увидел, как психология может конкретно, четко помогать, при этом не навязывает чего-то.

Суть этой программы заключается в том, что там есть довольно большое количество еженедельных встреч с группой подростков, 25 или 30 встреч, каждая встреча посвящена какой-то теме: счастье, дружба, одиночество, выбор, кризис, зависимости, СПИД. И смысл заключается в том, что эти полутора-двухчасовые встречи не про то, что психолог садится и начинает рассказывать: ребята, наркотики – это плохо. 5-10 минут вводной информации, а затем с помощью тренинговых технологий, психологических упражнений психологи помогают ребятам начать думать на эти темы – активно думать, спорить, участвовать в ролевых играх, примерять на себя ролевые модели, принимать решение, высказывать свою точку зрения. И это удивительно, потому что я видел, как сильно менялись люди внутри, то есть это история не про то, чтобы сказать, что это плохо, это история про то, чтобы наполнить их внутренними смыслами, и это довольно глубокая структурированная вещь.

Виктория Данильченко:

Наша аудитория – это взрослые люди, и у них всегда к психологу будет масса вопросов. Есть какие-то повторяющиеся ошибки, которые совершают родители в отношении своих детей-подростков?

Максим Лазарев:

Если говорить про общие вещи, самое главное, нужно быть с подростком, нужно видеть его, слышать его, и это совсем не всегда про многочасовые совместные прогулки или времяпрепровождение, иногда наоборот, увидеть подростка – это значит дать ему побыть одному. Но, к сожалению, часто родители относятся к подросткам, как к полулюдям, заготовкам, которые нужно формировать, и самая главная ошибка, что подростков не принимают за полноценных людей.

Теперь давайте просто представим. Вот подросток, который в первобытном обществе уже брал лук, копье и выходил охотиться вместе со взрослыми, но это же очень сложный период, гормоны бьют так, что мало не покажется, психика перестраивается, самосознание шалит, я то панк, то вор, я сам не понимаю, кто я, но я чувствую, что я уже не ребенок, и взрослые мне говорят: «Ты уже не ребенок, ты должен нести ответственность». Даже закон говорит, что ты отвечаешь за то-то и то-то. А потом они раз, и говорят: «Если уроки не сделаешь, гулять не пойдешь». И подросток так и не понял: «Я не ребенок или я ребенок?» Общая рекомендация – очень важно в этот тяжелый для подростка период быть с ним, чтобы он понимал, что кто-то есть за его спиной, на кого он может опереться. Не слишком поддерживать, не слишком опекать, не слишком отталкивать от себя, просто быть рядом.

Виктория Данильченко:

Мы можем сказать, что не надо ничего исправлять, оставьте, как есть? Один совет всем сложно дать, каждая ситуация абсолютно уникальна, но между тем есть что-то, что Вы бы могли совершенно точно сказать: оставьте, не трогайте, займитесь чем-то другим?

Максим Лазарев:

Когда у ребенка начинается переходный период, подростковый кризис, родителям нужно быть просто к нему готовыми, потому что в первую очередь родители идут к школьным, детским психологам с тем, что ребенок перестал вести себя так, как мне удобно. Примите то, что он не должен быть удобным для вас, задача родителя – отпустить в конечном итоге, мы растим для того, чтобы отпустить ребенка, и вот это нужно принять, нужно не трогать, он становится взрослым, быть рядом, но не лезть.

Виктория Данильченко:

Кто чаще обращается к психологу за помощью – мужчины или женщины? Есть ли какая-то разница в этом гендерном обращении и есть ли временная зависимость? Например, для того чтобы мужчину поставить на ноги, нужно два месяца, а женщину – два года?

Максим Лазарев:

Есть исследования, и мой собственный опыт подтверждает, что в России женщины больше доверяют психологам, женщины больше обращаются к психологам. Но нужно сделать оговорки – последние два года, и это уже не про исследования, а про мою собственную практику, процент мужчин в практике вырос от 5-10 до 30-40 процентов. Я не знаю, общая ли это тенденция, но на моем опыте это именно так происходит.

Касательно эффективности, продолжительности, абсолютно точно не влияет пол, гендер, часто даже не влияет возраст. Влияет то, с чем человек приходит, с какими проблемами. Одно дело, когда я не могу найти общий язык с ребенком, и это поверхностная история, что я слишком много работаю, у меня не хватает сил и просто нужно немножечко переключиться и понять, что важнее для меня. Или если человек приходит с клинической депрессией, обсессивно-компульсивным расстройством, здесь нужно подключать врача, сначала нужно пройти курс фармакотерапии, подлечиться немножечко таблеточками, а потом вести психологическую работу, и это совсем другие сроки, есть определенные протоколы работы. От темперамента зависит очень сильно, как проходит работа, есть люди действия: «Давайте мне задания, давайте еще, я сейчас буду делать». Другие люди наоборот, больше размышляют, взвешеннее подходят, они все это переживают более глубоко. Поэтому от пола это не зависит.

Виктория Данильченко:

Есть же люди, которые относятся к профессиям других людей абсолютно со своей колокольни, например, к врачу пришел, он давление измерил, тебя послушал и сказал, здоров или не здоров, а психолог – шарлатан, что-то балаболит, еще и деньги за это берет. У человека, который считает данную профессию шарлатанством, есть возможность прийти к психологу, что-то свое рассказать и получить ответ от психолога с учетом того, о чем я Вам сказала?

Максим Лазарев:

Да, и это работа психолога. Понятно, что насильно привести мы к себе никого не можем, но есть нарциссическое расстройство личности, очень сложная история для психологов, и эти люди относятся так: «Да что мне психолог скажет? Он вообще кто?» Но при этом, если вдруг в их жизни что-то происходит, например, жена спустя 20 лет говорит: «Знаешь, милый, либо ты так со мной не обращаешься и идешь работать с психологом, либо мы с тобой разводимся». Или на работе говорят: «Да, ты нам приносишь деньги, но невозможно с тобой взаимодействовать, поэтому давай-ка пройди курс психотерапии». Тогда они попадают к психологу. У них свои интересы, они идут с мыслями, что ладно, отхожу как-нибудь. И вот здесь абсолютно точно это задача и работа психолога, выстроить доверительные отношения, донести, что же такое психология, потому что у нас ужасно низкий уровень психологической просвещенности. Люди не понимают разницы между психологом и психиатром, между коучем и психологом: «Я приду к психологу, мне дадут таблетки, назовут меня сумасшедшим, и на этом все закончится», – хотя я вообще не врач и никаких таблеток не имею права выписывать. И если психолог хорошо сработает, если будет этот контакт, то очень возможно, что какие-то серьезные изменения могут быть.

Виктория Данильченко:

Я в своей деятельности очень много сталкиваюсь с психологами: с заключениями экспертиз, просто с психологами, с заключениями специалистов. И я, не будучи психологом, анализирую рисунок, я понимаю, что означает, где ты себя нарисовал относительно этого дома. Я приду к психологу, он скажет: «Давай сделаем этот тест», – а я знаю, мне неинтересно, что он может нового сказать. Я сейчас правильно нарисую дом, взять и отключить свое сознание, что на самом деле я бы себя нарисовала слева от дома, а не справа, но я-то знаю по тесту, что справа. И еще у меня был опыт общения с психологом, и она мне говорит, что нужно прийти домой, взять страничку и написать плюсы, минусы, и если ты к этому серьезно, творчески подойдешь, у тебя даже температура может подняться. Я пришла домой и поняла, что не могу, это против моей воли, и это не потому, что я отрицаю психологию, это просто помимо моей воли. У меня этот момент не пошел, вернуться к ней и сказать, что я не смогла сделать – это тщеславно, я не могу так сказать, и сказать, что я пришла с невыполненным домашним заданием тоже не могу. И я уверена, что многие люди сталкивались с такой ситуацией. Есть какая-то жизнь после этого у психолога?

Максим Лазарев:

По первой части, я учился 5 лет на бакалавриате, 2 года в магистратуре, год в клинической психологии, и только после этого, спустя какое-то время, пошел в психотерапию. Это совершенно разные вещи. Чему бы я там за эти 8 лет не выучился, а учился я очень хорошо, много практиковал, это все про знания, а не про опыт, не про переживания. Есть элементарные методики – дом, дерево, человек, и вы знаете, что там рисовать, но там же огромное количество пластов того, чего вы можете еще не знать. Например, вы понимаете расположение, это же больше психомоторная история, но есть и символические истории, какого вы человека нарисовали, какие цвета, штриховку использовали, а есть ли там земля или нет, насколько давите карандашиком – это все учитывается, и поэтому это по-настоящему серьезная работа. Кроме того, есть разные методики, их много, но то, о чем вы говорите, это только первая часть психодиагностики, ею я тоже довольно долго занимался, но если про психотерапевтические вещи, консультации – вы получили задание, у вас не идет. Все технологии внутри консультативного, терапевтического процесса в конечном итоге это лишь средство, для того чтобы выстроить с человеком здоровые адекватные отношения сначала внутри терапии, а потом человек это распространяет на всю свою жизнь потихонечку.

И отношения нужно строить так, чтобы вы несмотря на то, что «как я могу прийти с невыполненным заданием», смогли прийти к психологу и сказать: «Слушай, мне так плохо от того, что я не сделала, меня просто всю колбасит, я к тебе с этим пришла. Я не сделала и мне от этого плохо». И задача психолога сказать: «Окей, давай разбираться, почему тебе плохо». Любой штрих, любая история – невыполненные задания, опоздание – может стать поводом к разбору и на очень многие вещи можно выйти, например, почему вдруг вы не можете прийти с невыполненным заданием, что в конце концов тут такого, вы деньги этому человеку платите, еще и должны перед ним отсчитываться? С чем это связано, откуда у вас эта история, мешает она вам, не мешает, но похоже, что мешает, если вы из-за этого можете прекратить консультативный процесс. И это должно проговариваться в самом начале. Нужно понимать, когда давать домашнее задание, какое домашнее задание давать, кто и как может отреагировать. Даю я эти плюсы и минусы, но даю их с неким напутствием, что у вас может не получиться, и это нормально, это естественно, у нас у всех что-то не получается, но пожалуйста, придите и расскажите каково вам было.

Виктория Данильченко:

Психолог может человека сделать счастливым?

Максим Лазарев:

Нет, человек может только сам себя сделать счастливым, а психолог может увидеть, что мешает человеку быть счастливым, может помочь ему разгрести завалы, научиться вести себя новыми способами, смотреть чуть со стороны на ситуацию, дать ему эту возможность, а стать счастливым или нет, человек решает сам. Психотерапия, если мы говорим про хорошую, системную психотерапию, это очень сложный процесс. Во-первых, он дорогой, во-вторых, долгий.

Виктория Данильченко:

Помочь человеку стать счастливым, направить в то самое нужное русло.

Максим Лазарев:

Я такую метафору обычно использую, что когда мы идем в этом психотерапевтическом процессе, карта есть, примерное понимание того, куда и как идти есть, но идет-то сам человек в конечном итоге.

Виктория Данильченко:

Сегодня этоn вопрос очень актуальный – пандемия. Ваша специальность как никакая другая увидела последствия. У меня спрашивают, увеличилось ли количество разводов? Конечно, увеличилось. Так и здесь, увеличилось ли количество людей, нуждающихся в Вашем профессиональном опыте, помощи?

Максим Лазарев:

Абсолютно точно увеличилось, и пандемия вообще не здорово повлияла на психику, внутренний комфорт, благополучие. И есть уже ряд исследований, которые говорят о том, что сильно выросла тревожность у людей, депрессивное состояние, семейные конфликты ужасно обострились. Взять людей и поместить их в одно пространство, когда они так не находились никогда, каково вообще? Из старых клиентов в период пандемии, которые были в работе, практически ни один не обошел стороной этот вопрос, как-то это повлияло на каждого. У кого-то выросла тревожность, у кого-то депрессивная симптоматика ухудшилась.

Психологическое сообщество очень активно отреагировало на эту историю. Есть целый ряд клиник или одиночных специалистов, организаций, которые моментально сориентировались, скоординировались, начали предоставлять бесплатную помощь врачам, которые работали с ковидом, бесплатную помощь населению или отчасти бесплатную, которые начали участвовать в организованных и государством, и волонтерскими организациями движениях, и телефонная поддержка, и текстовая, кто-то снизил цену для своих клиентов, то есть реакция была очень быстрой, активной. Большое количество внутренних конференций начали проводить и адаптировать методы работы для онлайна, потому что какие-то приемы, методы, упражнения – ну как их сделаешь перед экраном телефона или компьютера. Но адаптировали, сделали, это была хорошая реакция.

Виктория Данильченко:

С чем чаще всего обращаются в пандемию, в основном тревога, страх? Ведь та же самая паническая атака не приходит на пустом месте, это снежный ком, это не то, что вчера расстроилась, сегодня паническая атака.

Максим Лазарев:

Пандемия сработала триггером, спусковым механизмом. Если бы мы взяли условно тотально психически здорового и личностно здорового человека, ну пандемия, посижу дома, никаких проблем. Но таких людей нет, потому что у нас у всех есть проблемы, у всех есть детство, есть что-то, с чем нужно разбираться, что мы умело заталкиваем внутрь каждый день, убегая в работу, алкоголь, конфликты. А пандемии тут говорит: «Стоп, сейчас вытащим».

Виктория Данильченко:

Вы же не можете в семейной жизни все время быть психологом, Вы остаетесь обычным живым человеком или все-таки с налетом?

Максим Лазарев:

С налетом, и я с самого начала говорил о том, что люблю психологию, я в восторге от нее, и эта любовь не один год продолжается. Есть какие-то профессиональные деформации, так же, как у педагогов, моя мама учитель, она меня всю жизнь учит. Но здесь нужно уметь – и это наша профессиональная задача – выключать в себе этого психолога, потому что это же очень энергозатратно. Когда я сижу на сессии, консультации, в этот час помещена огромная работа со стороны психолога, и так существовать постоянно невозможно, и если бы у всех психологов не было проблем, это было бы большим решением много чего. Я точно так же могу разозлиться на жену, детей, бывают у нас конфликты, но психологические знания дают возможность выйти из них, разобраться, даже если они случились, потом сесть и поговорить по-настоящему, что произошло, почему я на тебя кричал, потому что ты меня бесишь или потому что я просто на работе устал.

Виктория Данильченко:

Есть у нас в программе традиционный вопрос – есть ли что-то в Вашей профессии, что Вас очень сильно удивило, интересный случай, который Вы запомнили на всю жизнь?

Максим Лазарев:

Каждый клиентский случай уникальный, и это меня удивляет каждый день. И при этом есть момент, что из-за этики не могу об этом рассказывать, но есть очень интересный случай в моей преподавательской деятельности, связанной с психологией. Несколько лет подряд я преподавал введение в психологию священникам из Грузии в грузинских горах в городе Ахалкалаки, и это совершенно удивительный опыт. Меня туда направили сначала от факультета, потому что принимающая сторона приглашала в последующие годы, но первый раз это было потрясающе. Я на тот момент не был в Грузии ни разу, я прилетел, меня несколько часов везли в эти горы, в 30 километрах от армянской границы, в 15 километрах от турецкой границы, очень антуражный маленький городок.

У священников отношение к психологии в Москве-то очень разное, кто-то принимает, кто-то направляет к психологам, а кто-то просто считает это бесовской наукой, молись, и все у тебя пройдет, хотя если ногу сломали, вы не молиться будете, а пойдете к травматологу. Была первая лекция, грузинские священники очень импозантные, бороды, сами очень крупные, этот красивый грузинский акцент, но было ощущение, что с настороженностью относятся.

Я молодо выгляжу, это было несколько лет назад, молодой щегол приехал батюшек учить, и было страшно, но при этом было очень мощное желание объяснить им, что я не их враг ни в коем случае, организовали же для них это обучение, значит можно. И я понимал, что на самом деле в их служении это очень может помочь, потому что одно дело, человек приходит с духовными проблемами, а священники пытаются и психологические проблемы разрешить, а они это делать не могут и не должны, это наша задача. Опыт был позитивный, мы нашли общий язык, кто-то из них был очень удивлен тому, какая может быть психология.

Виктория Данильченко:

Эзотерика, коучинг – это что-то похожее или вообще разные вещи?

Максим Лазарев:

Спасибо за этот вопрос, потому что это личная боль специалиста. Если мы зайдем в книжный магазин, на полках по психологии мы увидим много книг по эзотерике, а на полках по эзотерике мы увидим много книг по психологии. Сейчас все начинает смешиваться, хотя это совершенно разные вещи. Есть психология, понятная наука, основанная на доказательствах, со своими вопросами, проблемами, и отдельная часть психотерапия. А есть совершенно другая область, то, во что могут люди верить – эзотерика. Я мало ее касаюсь, потому что мне сложно сказать, что там происходит, но это не пересекающиеся области, просто и одно, и другое работает с человеком. Но у нас нет федерального закона о психологической помощи, кто угодно, не пройдя обучение, может повесить табличку психолога себе на кабинет и сказать, что я психолог, психолог-эзотерик или психолог, гадаю по картам. И это происходит постоянно, психологи чакры открывают. Я не против, каждый сам выбирает, во что ему верить, но только психологом не называйтесь. Такие люди, непрофессионалы могут дополнительные проблемы создать человеку, который к ним обращается, а у человека создается впечатление, что это психология.

Виктория Данильченко:

А коуч?

Максим Лазарев:

Это отдельная область. Коуч в переводе с английского языка это тренер, и как тренерство мне эта история вполне понятна, то есть ты приходишь и говоришь: «Мне нужно достигнуть вот таких результатов», – а дальше тренер помогает тебе несмотря ни на что выстраивать траектории, у них тоже свои технологии есть. Но проблема в том, насколько эта история экологична. Если коуч имеет базовое психологическое образование, он понимает, что может сработать, что может не сработать, что может нанести вред, и он этим пользоваться не будет. А те, кто называют себя коучами после трехмесячных курсов, коучи ли это?

И если коучинг больше про нацеленность вперед, идем к цели любыми путями, все средства хороши, то терапия, консультация больше про то, что нам мешает к этому идти. Я не буду ломиться сквозь все, я попробую разобраться, что мне мешает, и тогда пойду дальше спокойно сам.

Виктория Данильченко:

Психолог – это мужчина или женщина, есть гендерная разница?

Максим Лазарев:

Абсолютно точно нет.

Виктория Данильченко:

Если бы Вы пошли к психологу, Вы бы выбрали женщину или мужчину?

Максим Лазарев:

Я хожу к женщине-психологу.

Виктория Данильченко:

А есть взаимосвязь, что если мужчина, то лучше пойти к женщине, и наоборот?

Максим Лазарев:

Нет, есть конкретный случай, например, взрослая женщина, будучи девочкой, перенесла насильственные действия со стороны отца, конечно, лучше к женщине, она не станет разговаривать с мужчиной. Это конкретика, это не про то, что мужчина должен идти к женщине, а женщина к мужчине. Когда открылся первый психфак в МГУ в 50-х годах, там были одни мужчины, может быть была пара-тройка женщин. Сейчас на психфаках все наоборот, в основном это девушки, молодых людей там меньше. Я не знаю, с чем это связано, но абсолютно точно эта профессия под силу и мужчине, и женщине. Я вообще против такого разделения, потому что у меня есть прекрасные коллеги-мужчины, они замечательно работают, есть восхитительные коллеги женщины, тут вопрос профессионал ты или нет.

Виктория Данильченко:

Попасть лично к Вам легко или сложно?

Максим Лазарев:

Сложностей нет, нужно написать. Но тут в чем сложность – когда мы начинаем работу после первой, второй консультации, мы понимаем, работаем мы дальше или нет, и как я говорил, терапия – длительный процесс. Я сейчас упоминаю термин психотерапия, имеется в виду не медицинская психотерапия, а психологическая. И когда мы понимаем, что мы будем работать, это может год продолжаться, с пограничным расстройством личности 3-4 года мы работаем, это очень длительный регулярный процесс. Главное – попасть на свободный слот, один человек выпустился, освобождается время, попасть возможно.

Виктория Данильченко:

И это может быть индивидуальный подход.

Максим Лазарев:

После того, как я поработал в институтах преподавателем, занимался психодиагностикой, много разных проектов было, я выкристаллизовался, с одной стороны, как психолог, психотерапевт, это 70 процентов моей деятельности, консультации, подготовка к ним, супервизии, обучение. А 30 процентов моего рабочего времени – это просветительская деятельность, лекции, поэтому попасть можно.

Виктория Данильченко:

Спасибо большое, что пришли, эфир прошел мгновенно, до новых встреч.